Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  В мире


12.03.2007   Верхом на тигре

Предлагаем вторую статью, подготовленную по тексту публичной лекции Андрея Линькова на портале «Полит.ру». Текст публикуется с сокращениями.

 

В начале 90–х годов ситуация в Северной Корее изменилась. Рухнул Советский Союз, прекратились субсидии, льготные поставки нефти и энергоносителей, прекратилась закупка некачественной северокорейской продукции, за которую по бартеру, по клирингу отправляли достаточно качественные вещи.

 

И тут обнаружилась очень любопытная вещь. Система тотального контроля, тотального наблюдения все–таки очень дорогая, особенно в сочетании с гипермилитаризацией экономики. А уровень милитаризации, похоже, примерно соответствовал уровню Советского Союза (может, чуть поменьше) времен Второй мировой войны. И таким был уровень военного бюджета на протяжении десятилетий. Система стала валиться.

Голод

Для народа это примерно совпало со смертью Ким Ир Сена, хотя реально первые признаки кризиса проявились, когда Ким Ир Сен был еще жив. Что произошло? Еще в 70–е годы произошло первое сокращение норм выдачи продуктов, сказали, что «поскольку империалисты бряцают, ястребы сгущаются, то нам необходимо уменьшить количество выдачи, мы добровольно, все как один, добровольно откажемся от одного дня из пятнадцати в пользу нашей армии». Второе сокращение было в конце 80–х. А где–то с 1992 года пошли реальные задержки в выдаче риса.

Официальная северокорейская версия: главная проблема — это катастрофические наводнения 1996 г. Наводнения действительно были и действительно большие. Но проблема в том, что развал карточной системы начался до наводнения.

1996–1999 годы — это годы массового голода в стране. По–видимому, это крупнейшая гуманитарная катастрофа на Дальнем Востоке со времен Большого скачка в Китае. Количество жертв голода не установлено и, видимо, не будет установлено в обозримом будущем с полной достоверностью. Оценки — от 250 тыс. человек (это цифра, которую признали сами северокорейцы) до 2,5 млн. человек (это цифра одной из благотворительных организаций, вероятнее всего, сильно преувеличена). Я бы сказал, что, наверное, справедливы оценки американских демографов — 600–900 тыс. excessive deaths, т.е. «излишних смертей» на протяжении 1996–1999 годов. Население — 23 млн., т.е. 3–4 процента населения умирают на протяжении этих трех лет.

 

Страх

Возникает вопрос, почему же северокорейское руководство не пошло на радикальные реформы? Казалось бы, через границу находятся Вьетнам и Китай, возьми и копируй. Но дело в том, что существует Южная Корея. Разница в уровне дохода на душу населения между Северной и Южной Кореей — 10–30 раз (зависит от того, как считать).

Тем более в случае с Китаем. Конечно, китайцы отлично знают, что американцы живут лучше. Но это процветание другого народа, с другим прошлым, другой историей. А здесь мы имеем ту же самую нацию, говорящую на том же самом языке. Вдобавок пропаганда десятилетиями долбит, что это один и тот же народ. Но невозможно проводить рыночные реформы, когда в стране запрещены мобильные телефоны, когда для доступа к Интернету необходимо иметь личное разрешение главы государства, когда для поездки по каким–то делам в другой уезд ты должен получить разрешение «треугольника» и полиции. Плюс еще важный момент. В рыночной экономике люди будут все больше зависеть от результативности труда, все меньше от исполнения официальных команд и громких выступлений на собраниях.

Кроме того северокорейское руководство должно помнить, что над ними всегда висит угроза, условно говоря, восточногерманского сценария. Если они ослабят контроль, очень велик риск того, что система рухнет. К тому же это все–таки не либеральная Восточная Германия, это 150–200 тысяч политзаключенных, довольно большое количество смертных приговоров за политику. В общем, есть еще основания бояться не просто потерять власть, а еще и ответить за реальные или не совсем реальные преступления.

Все это вместе означает, что северокорейская элита, а это достаточно адекватные люди, в отличие от народа они отлично понимают ситуацию, осознают, что у них нет выхода, они его не видят. Они, условно говоря, едут на тигре: понимают, что опасно, а как слезть — не знают. Они видят, что если они начнут реформы китайского образца — их сметут. Причем сметут так, что костей не соберешь. Они боятся.

И, соответственно, с начала 90–х годов после небольших экспериментов с реформами — никаких реформ. Продолжать удерживать ситуацию, дробить любые попытки политической самоорганизации, не допускать любой не контролируемой государством деятельности. Но случилось интересное: эта замечательная система, лишившись финансов, поддержки сверху, стала валиться снизу. Как?

 

Капитализм снизу

Проблема в том, что в Северной Корее коллапс государственной индустрии был практически полным. Есть разные оценки, но, по–видимому, встало до 3/4 всей северокорейской промышленности. Люди ходили на работу. Но они приходили на работу, садились к недействующим станкам и сидели там положенные часы, не получая за это ничего. Понятно, что они стали искать какие–то другие выходы.

Начался гигантский рост частной торговли. Практически в это время рухнул контроль на корейско–китайской границе. С начала 90–х Китай стал притягательным местом, люди там находили работу за 1–2 доллара в день, что очень много для Северной Кореи (ныне по «черному» курсу зарплата в Корее — 1–2 доллара в месяц).

Примерно 1996 год — это взрыв рынков. Помимо продажи–перепродажи гуманитарной помощи, которая стала поступать, контрабанды, изделий, которые могли стать и становились объектами контрабанды, помимо элементарного массового растаскивания на цветные металлы государственных предприятий (это привело к тому, что сейчас при всем желании запустить эти заводы нельзя, потому что все, что можно было продать на сырье в Китай, уже продано 10 лет назад) — помимо всего этого стало расти собственное мелкое производство. Крестьяне, игнорируя запреты, начали возделывать вместо одной сотки большие участки земли. Из Китая ввозились образцы одежды, расшнуровывались, расшивались, с них делались выкройки и шились точно такие же образцы. Капитализм пошел снизу. Самым важным была связь с заграницей, в основном, с Китаем, очень редко — с Японией.

Конкретный пример. Приехали родственники из Китая в 1990 году, жить было уже плохо, но еще не катастрофически, и попросили купить для перепродажи сушеного минтая, рыбы, сколько–то связок. Барышня купила и увидела, как это здорово, что она на этих связках минтая сделала больше, чем за несколько лет работы учительницей начальных классов, и занялась этим делом всерьез, взяв изначально частный кредит у своих китайских товарищей, родственников — и вперед!

 

Новые воротилы

Спросите, а как их народная группа, полиция? Но у честного чиновника низкого звена шансы умереть от голода в 1996–1997 годах были очень большими. Соответственно, те, кто верили в инструкции и жили по закону, либо умерли, либо перевоспитались.

Соответственно, началась гигантская коррупция. И оказалось, что у правительства нет денег для того, чтобы кормить всю орду надзирателей и контролеров.

На этом фоне стала формироваться новая северокорейская буржуазия, такие «чернорыночные» воротилы. Сейчас средний торговец оперирует очень небольшими суммами. У него в обороте, если это оптовик, от 500 до 1000 долларов максимум. Но появились люди, у которых капиталы измеряются десятками и даже сотнями тысяч долларов. Их очень мало, но они есть.

Почти все, о чем я рассказываю, практически официально государством не признается, но тем не менее все это существует. Однако в результате исключительно умелого маневрирования, играя на американо–китайских и китайско–южнокорейских противоречиях, северокорейским товарищам удалось опять вернуться к старой схеме получения достаточно гарантированных, хотя и скромных платежей из–за рубежа. Они сейчас получают большую китайскую (китайцы не хотят коллапса северокорейской системы) и южнокорейскую помощь. И того, и другого, в общем, достаточно сейчас для того, чтобы избежать голода, минимум калорий большинство людей опять стало получать. Воспользовавшись этим, в Корее сейчас предприняли попытку восстановить карточную систему в ее полном объеме и восстановить старые правила. Сейчас проходят инструкции о том, что торговать вредно, неправильно, что нужно усилить идеологическую работу. Периодически проводятся кампании отлова на рынках в стиле Андропова.

Но по большому счету в этой старой системе сейчас живет явное меньшинство населения. Основная масса — крутится.

 

Возникают сомнения

Помимо всего прочего, во многом рухнула и старая система информационного контроля. Если отчасти справедливо сказать, что Советский Союз разрушили коротковолновые приемники, то Северную Корею во многом разрушают видеокассеты. Идет активный ввоз видеокассет, южнокорейских, естественно. Народ это все смотрит и видит южнокорейскую жизнь. Он не очень верит тому, что видит, потому что северокорейский кинематограф всегда приукрашивал северокорейское существование. Но, в принципе, он видит то, что подделать невозможно. Они, конечно, не верят, что у всех есть машины, — такого быть не может, но что в Сеуле много высотных домов — это очевидно. У людей потихоньку начинают возникать сомнения. Причем не просто возникать, видимо, большая часть населения Северной Кореи уже понимает, что Южная Корея живет лучше, чем Север.

Но в любом случае современную Северную Корею, говоря о ее социальной, политической структуре, уже никак нельзя считать сталинистской страной. Произошло стихийное низовое разгосударствление экономики, существенно ослаб реальный политический контроль и фактически в последнее время появились первые признаки стихийной низовой деколлективизации сельского хозяйства частным методом, за счет взяток, подкупа чиновничества.

Комментарии


Символов осталось: