Главная страница  -  Разное  -  Ракурс  -  Параллели истории


29.05.2004   А в сущности, прекрасные и счастливые люди

Наталья СЕВИДОВА, Вести сегодня
28 мая 2004 11:19


 

 

Удивительно, со времен Первой республики прошло семьдесят лет и случилось столько драматических событий, а вот манеры "хозяев" нашей маленькой, но гордой страны совершенно не изменились!

Недавно я взяла в руки воспоминания журналиста рижской газеты "Сегодня" А. К. Перова. Ему посчастливилось в 1938 году встречать и сопровождать великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина.

Визу писателю открыли лишь после долгих хлопот принимающей стороны. И вот кумир русской интеллигенции в столице Латвии.

И встречают его исключительно представители русской общественности. "Латышские официальные круги никак не проявили своего отношения к приезду всемирно известного писателя и нобелевского лауреата, — пишет А. Перов, — или, вернее, проявили его полнейшим игнорированием".

На его концерте в заполненном под завязку зале Ремесленнического общества лишь несколько кресел занимают латышские интеллигенты — писатель Карл Скалбе, директор Национального театра Я. Грин, критик А. Берзин… Из всех латышских газет о визите Бунина сообщила лишь одна "Яунакас зиняс". Национальная элита с поразительной послушностью восприняла установку "вождя народа" Карлиса Улманиса: "Все русское, приходит оно с востока или с запада, нам не нужно".

Разве это не напоминает современные реалии, когда официальные латвийские лица много лет успешно уклоняются от контактов с российскими политиками, когда на проведение Дней российской культуры у официальных властей не находится денег, когда влиятельным персонам из соседней страны не дают визы в Латвию или возвращают с полдороги, когда премьеру нашей двухмиллионной страны "некогда" или не по чину встретиться с мэром 10–миллионной Москвы? Патологическая, иррациональная неприязнь ко всему русскому и российскому, замешанная более на конъюнктуре, чем на исторически оправданных эмоциях, часто выглядит как некий подростковый комплекс неполноценности. И вызывает лишь сочувственную улыбку. Не могу удержаться, чтобы еще не процитировать (с некоторыми купюрами) коллегу Перова, который воочию наблюдал похожую комедию в 38–м, во время визитов вежливости Бунина к латышским чиновникам. "Итак, первый визит к министру образования профессору Августу Тентелису.

…Я сказал, что профессор Тентелис — историк, читает в университете историю Рима и Средних веков, большой сторонник и пропагандист авторитарной власти (…), с 1916 по 1920 год — доцент Петроградского университета.

Нас пропустили в кабинет. В глубине большой комнаты, за огромным столом сидел крупный человек с нависшими седыми усами. Я представил Бунина. Приподнявшись и протянув через стол руку, Тентелис заговорил… по–латышски. Мне не оставалось ничего другого, как перевести Бунину слова Тентелиса: "За границей мало знают Латвию и еще меньше латышский народ и его литературу, в то время как молодой и стремительно развивающийся в условиях суверенности народ таит в себе большие возможности, и сейчас, когда для него созданы все условия, очень скоро внесет и свой заметный и весомый вклад в общую сокровищницу культуры европейских народов".

Тентелис говорил медленно, несколько монотонно, но речь его была академически чистой, без примесей лишних слов. Пока я переводил его (…), он, откинувшись на спинку кресла, с добродушной или, как мне показалось, хитрой улыбкой рассматривал своего гостя. Начиная опять, он склонялся к столу, пытаясь рассмотреть нас близорукими глазами.

Но впереди меня ждала еще одна неожиданность. На этот раз она исходила от Бунина. Он вдруг заговорил по–французски, в расчете — как он тогда галантно выразился — на экономию времени, такого дорогого для господина министра". На этот раз на лице Тентелиса улыбка сменилась растерянностью.

Я принялся переводить с французского на латышский, на этот раз для Тентелиса. Тентелис вдруг рассмеялся и заговорил на чистом, без малейшего акцента, русском языке, сказал, что русский язык еще не забыл, хотя в последние годы имеет с ним мало дела, и сообщил не без гордости, что его первые научные работы, в частности о философии блаженного Августина, были написаны и напечатаны по–русски.

Однако лицо Бунина продолжало оставаться каменным, и когда Тентелис начал рассказывать о своем посещении Швеции и об исторической миссии латышского народа на берегах Балтийского моря, Бунин вдруг встал и, протянув руку министру, сказал:

— Не смею больше задерживать вас, господин министр! Спасибо за приятную беседу и любезный прием!

И, пожав руку оторопевшему министру, быстрыми шагами вышел из кабинета. (…) От него мы отправились к Ю. Друве. Этот учитель, ставший главным редактором официоза "Брива земе" (свободная страна) и председателем общества печати, то есть объединения писателей и журналистов, считался первой рукой "вождя" по вопросам идеологии и был помешан на идее собственного величия.

Бунина он принял как учитель, назидательно. Он сразу посоветовал ему познакомиться с латышской культурой, в частности с такими писателями, как Эдвард Вирза (придворный пиит при Ульманисе), заявив, что его произведения достойны Нобелевской премии, а также с Александром Грином, этим "латышским Вальтером Скоттом", как заявил тогда Друва, и с произведением братьев Каудзите "Времена землемеров", которое Друва сравнил с "Мертвыми душами" Гоголя.

И. А. вежливо соглашался и пообещал Друве непременно прочитать все эти произведения, как только они будут переведены на русский или другие европейские языки.

При прощании Друва, расчувствовавшийся под влиянием необычной любезности и податливости Бунина, вручил своему гостю в подарок книжечку Александра Грина "Три столетия и три вождя". Бунин горячо поблагодарил Друву, они долго трясли друг другу руки уже в дверях кабинета и даже напомнили мне в какой–то момент Чичикова и Манилова.

* * * Выйдя от Друвы, И. А. оживился (…) и, заметив на себе мой вопросительный взгляд, сказал: — Все они, в конечном счете, прекрасные и, что еще важнее, вполне счастливые люди, — и, чуточку помолчав, добавил: — в своей ограниченности и самоупоении! Вера (…) наполняет жизнь содержанием и даже счастьем. Дай же Боже, чтобы они подольше оставались при своем, но упаси Бог, если они примутся заставлять инакомыслящих молиться только своему богу, нетерпимость всегда ужасна!"

 

 

Комментарии


Символов осталось: